Mourning · Air

Женщина в очках принесла мне ящик от тебя. Пустой. И письмо. Пустое. Наверное, ты хотел бы, чтобы я сама заполнила ящик и письмо и выслала тебе обратно.
Держи.
Там, в ящике, спрессованные тени. Возможно, даже тени от теней. И дикий холод. И ещё блики эскимосской Луны. И какие-то там дощато-шаманские вибрации, для тебя это что-то должно значить. Но они fragile, не знаю даже, доедут ли. Письмо я слишком долго писала. Получились крючки, стрелы и точки. Для тебя это что-то должно значить.
Дурацкая игра.
Чуть не забыла сказать. Мне снилось, что тебя посадили в землю. Так, как сажают деревья. Только тебе скорлупу сделали из досок. И закопали.
Придумай другую игру.
Пока.

Фонари разбрызгивают свои малахитовые слюни на белые сугробы вдоль дороги к ней. Близко слишком. Не успею собрать свежих слов к ужину. А она уже дома, в своём паутинно-пыльном уюте напевает песни Пегги Ли.
Она похожа на большую хищную рыбу, вывалянную в грязи. Тусклая. Вялая. С неподвижными серыми глазами без ресниц.

"Привет."

Люблю закрывать глаза, когда она растирает мои виски своими пальцами, пахнущими табаком и струнами. Так легче првращаться в губку и впитывать её кислые страхи.

"Спать?"

Она любит говорить под одеяло о прошлом. Истории. Про то, как она вечерами прижимала бирюзу зубами на улицах, потому что была похожа на женщин из Далианского "Горящего Жирафа", про то, как её мужчины катались на скрипучей карусели, потому что ей так нравилось тогда играть, про 11 кактусов на балконе, про какие-то скворечники с осами.... Её голос уплывает как раскалённый воздух пустыни. Разжижается где-то там, под теми зелёными фонарями. Миражи.

"Ты уже спишь?"

Милая, не буди меня утром. Лучше сейчас.
Всё равно... Не волнуйся, завтра причешу твои седые волосы малахитовым гребнем. Рано. И стрелки часов введу тебе под затылок. Успеешь.

"Спокойной ночи."

Она любит дышать слишком быстро, сквозь подрагивающие пальцы. Она раньше говорила, что так легче провалиться сквозь кровати в её любимые усы Дали. Посмотрим.

72 гнома прятали меня в диких лесах, пока здесь была зима.
Они опутывали моё тело своими колючими бородами и каждое утро обкладывали его ритуальными венками из пульсирующе красных голубиных потрохов и клейкой свежей хвои. Чтобы я не мёрзла. Хотелось поснимать все скорлупки и остаться жемчужиной в этом кровавом месиве. Не получалось много раз.
72 гнома забрали мои глаза и развешивали их на верхушках деревьев. Чтобы поймались блестящие заоблачные сомы. Когда сомы своими усами щекотали радужки глаз, становилось невыразимо. Там часто становилось невыразимо. Будто бы внутри вскипает молоко и если не выразиться, то оно убежит тысячами белых подпрыгивающих мурашек. Приходилось говорить слова, запечатанные в перламутрово-прозрачные пузыри.
72 гнома ловили пузыри с моими словами и ждали, пока слова не измельчатся в цветную искрящуюся пудру. Они её вдыхали. А ещё добавляли в чай.
Потом было темно. 2 месяца, наверное. Даже не знаю, как маленькая девочка Лиза нашла нас. У неё была только одна рука, сиплый голос и белые волосы. Она подарила мне свой глаз и научила молчать.
Теперь мы дома. 72 гнома живут под моей кроватью и там умрут. А Лизу раздавила машина на улице.

Буду здесь.

Тихое счастье сродни безумию. Субтитры в снах – цитаты неизвестного поэта. Кадры щёлкают скоротечно… Счастье.. Я порежу плёнку на слайды, буду смотреть на отсыревших, некогда белоснежных стенах.
Ветер уже не такой долгожданный… Странно... Вы сказали, что привычки спасают дураков. Подарите мне парочку своих..
Утро вырвалось из моих объятий. Ещё одно утро. Никогда не забуду, как ловко Вы его поймали и удержали для меня.. Ненадолго.. На Вечность. Цепкие пальцы.
Чай с запахом рододендронов. Пытка. Взамен на слова, которые так долго были всего лишь словами, но теперь стали песней… В следующий раз я научу петь Саррацении. Думаю, у них неземные голоса. Сочные голоса. Интересно, им по зубам Ночной Павлиний Глаз? Было бы красиво…
Ваше «Rara avis» слишком бравурно… Вспоминаются снегири, большие, пунцовые, как свежие яблоки…
 

Лампы гудят. Неверный пароль. Последняя попытка.  Наконец-то тишина. В твоей мёртвой руке был Тедди с уродливой этикеткой в голове. Наверное, я буду скучать по тебе. Думаю, ты бы очень этому удивилась, ведь мы едва знакомы... Вернее, не знакомы вообще.
Было бы интересно слушать твой голос, тебе идёт ровный, бархатный полушёпот. Уверенна, у тебя был именно такой. Возможно даже, ночью ты читала вслух Гомеровский список кораблей в отчаянной попытке привлечь сновиденье к изголовью твоей кровати. А окружённая суетой дня, наверняка, ты любила молчать, не расточая свой терпкий голос на пустые слова.
У тебя дико музыкальные руки. Струны, смычок. Виолончель? Было бы забавно. 
Ха. Вергилий мой ищет в липком полумраке мои пальцы. Пора.
Ах да, чуть не забыла про этикетку.
Видимо, тризна назначена на завтра... Чтож. А после... Да здравствуют безглазые друзья-сыны земного тленья.  Исчерпают соки, вспашут тело. Жаль. 
Пожалуй, нужно пришить этикетку Тедди  к тебе. На ней чётко значится "Do not eat". У нас ведь черви  калифорнийские. Поймут. Пускай  беззубо копошатся в серой вате твоего синтетического спутника. В его бессмысленно круглых глазах отражается космос. Да уж.. Масштабирование позволяет вместить макро в микро, но слишком уж условно.
Ножницы, игла и нить настолько огромны, что я едва удерживаю их в руках. Кажется, ярлык отрезала с половиной головы Тедди. Чтож, придется так и пришивать. Такое чувство, будто я подковываю блоху с помощью громадного молота. А ведь удаётся.
Чтож, тебя ждут скорбные моленья,  а меня  вихри хаоса влекут над гибельной пастью отчаяния.
Счастливого пути.